«Ванька Головатый», или Почему в Одессе говорят «станция»

Представьте лето начала 1880-х. На Куликовом поле, возле небольшого вокзала, пыхтит паром диковинная машина: маленький паровозик, похожий на коробку на колёсах, а за ним — несколько открытых вагончиков. Дамы придерживают шляпки, чтобы не сдуло, господа в летних костюмах разворачивают газеты, дети жмутся к поручням. Звонок, свисток — и поезд трогается к морю. Одесситы, которые никогда не лезли за словом в карман, сразу дали ему имя: «Ванька Головатый». Так его и помнят до сих пор.

Зачем городу поезд к морю? Потому что вся состоятельная Одесса второй половины XIX века жила одной мечтой: на лето — на дачу. Прежде на Фонтан добирались лошадьми, на бричках и извозчиках, трясясь по пыльной дороге полдня. Паровая линия превратила далёкое путешествие в обычную поездку. Путеводитель 1906 года сообщает, что летом поезда ходили каждые 25 минут — расписание, которому позавидовали бы иные современные маршруты.

Линию разделили на шестнадцать отрезков, и каждую остановку назвали станцией — ведь это был настоящий поезд, а у поезда, как известно, станции. Стоимость билета зависела от расстояния: до 7-й станции — 10 копеек, до 11-й — 15, а до конца линии, до самого монастыря, — 20 копеек. Для рабочего это были ощутимые деньги, поэтому на дальних станциях выходила преимущественно публика состоятельная: купцы, врачи, адвокаты с семьями. Билетные зоны давно отменены, а привычка считать расстояние «станциями» осталась навсегда.

А почему «Головатый»? Тут источники единодушны: у паровозика была непомерно широкая труба, похожая на казан, — внутри стояли искрогасители, которые берегли дачи и степь от пожара. Откуда взялось именно «Ванька», не объясняет ни один из них. Паровозы делали на Коломенском заводе, первые вагоны привозили морем из Бельгии, а с середины 1890-х их стали строить уже в Одессе. Топливом служили брикеты из угольной пыли, так что на дачу, вспоминают, приезжали чёрными от копоти. Пишут, что на этом паровичке кондуктором работал молодой Константин Паустовский и сравнивал его с самоваром, упакованным в железный кожух.

Скорость была невелика: до конечной ехали около сорока минут. Рассказывают, что Сергей Уточкин, одесский спортсмен и авиатор, поспорил и пробежал от Куликова поля до конечной десять километров — бежал рядом с поездом, а в конце даже его обогнал. Несмотря на это, линия работала на полную: к концу 1896 года в Одессе было девять паровозов и пятьдесят три вагона, а на Фонтан летом ходило до тридцати шести рейсов в день.

Станции жили своей жизнью. Говорят, что на 16-й оркестр встречал и провожал поезда, а музыканты сочинили мелодию, которую потом назовут «Семь сорок», — по времени последнего рейса, в 19:40. Это лишь одна из версий происхождения песни.

Последние станции, с 13-й по 16-ю, лежали на Большом Фонтане — дачном посёлке возле одноимённого мыса, который, к слову, старше самой Одессы. А откуда «фонтан»? Никаких мраморных фонтанов здесь не было. Со склонов, прямо из известняковых пластов, били источники пресной воды. В XVIII веке обустроенные источники называли «фонталами», а со временем слово превратилось в «фонтан». У трёх самых больших источников выросли три дачных посёлка: Малый, Средний и Большой Фонтан.